Крымские каникулы: «Современник» рассказал о переплетении судеб
  • Вход
  • Регистрация

Пресса


Соловьев и Ларионов

Крымские каникулы: «Современник» рассказал о переплетении судеб


«Соловьев и Ларионов» на Чистых прудах стал первым сценическим прочтением прозы Евгения Водолазкина

Появление инсценировки романа «Соловьев и Ларионов» Евгения Водолазкина — явный сюрприз как для любителей литературы, так и для поклонников театра. История аспиранта Соловьева, собирающего материалы для диссертации о генерале Ларионове и потрясенного «переплетением материала исследования с его собственной судьбой, их неразделимостью и гармонией», на сцену не просится.

Куда более благодатным для нее представляется кинематограф. Обилие ярких локаций — проспекты и дворцы Санкт-Петербурга, горы, равнины и города Крыма, романтическая заброшенность притулившегося посреди России «715-го километра» — делает роман идеальным материалом для масштабного «роудмуви», а исполненные драматизма описания баталий позволяют скрестить дорожную тематику с военной драмой. В самом деле — какой мастер кинополотна не впечатлится осененным грозовым ливнем каховским прорывом, отчаянным походом замерзающих полков к Перекопу или мощью напутственного молебна, провожающего белую армию в изгнание?

Противоречия с концептом первоисточника в данном случае нет. Умелый сценарист, учтя присутствие в нем элементов интеллектуальной комедии, романа взросления и даже абсурдистского триллера, способен облагородить экскурс в демократические жанры, а внимание писателя к деталям обеспечит чувствительному оператору множество изысканных кадров.

Театральное прочтение не предполагает подобного размаха. Молодой режиссер Айдар Заббаров обходится малым. В распоряжении недавнего выпускника ГИТИСа (мастерская Сергея Женовача) имеется камерная сцена с галереей, пара табуретов, три десятка шинелей, брошенных на пол, и мобильный задник из стеклоблоков (художник — Булат Ибрагимов). Из его недр появляются каталожные ящики (библиотека), начальственная дама (горсовет), офицеры и солдаты (Крым 1920-го), тайники профессора Никольского (больница) и Соловьев с подругой, спасающиеся бегством из Алупкинского дворца. Единственный предмет роскоши — дубовый шкаф из ялтинского особняка генерала — в стеклоблочную эстетику не вписывается и, вероятно, по этой причине вынесен в фойе к новогодней елке.

За антураж 1980–1990-х отвечает телевизор, транслирующий сеанс целителя Чумака и «Санту-Барбару», за материализацию метафор — экран, расположенный за той же стеклоблочной стеной (режиссер видео — Дмитрий Ромахин). Редко, но метко на нем вздымаются волны (стихия действий и чувств), мчится поезд (неукротимый ход истории), вспыхивают языки пламени (пожар войны).

В условиях визуального минимализма акцент делается на словесный максимум. Говорят на сцене много и за редким исключением словами романа (сценическая версия режиссера при участии Максима Разуваева). Распределение авторской речи по персонажам сделано не без изящества, но полной органики спектакль достигает в момент художественной читки. Имеется в виду встреча генерала (Максим Разуваев) и его антагониста Жлобы (Семен Шомин), когда Соловьев (Шамиль Хаматов) читает за автора, а герои — за себя. Закрадывается ощущение, что подобный формат был бы идеален для всей конструкции, но в этом случае сужается поле режиссерского самовыражения, что было бы неправильно. Айдар Заббаров способен на творческую интерпретацию.

Товарищ Землячка (Марина Лебедева) в его трактовке из неуравновешенной дамы, упомянутой в нескольких эпизодах, превращается в грозный символ террора. Между пальцев улегшегося в гроб Ларионова светится огонек папиросы, и зрители оценивают, как лаконизм мизансцены, так и стоицизм актера, обжигаемого пеплом, но не меняющего позы. Не вызывает возражений отказ от изображения академической среды, эти разделы и в романе воспринимаются наособицу.

А вот то, что лирическая часть оказалась практически лишена эротического драйва (при том что соответствующие сцены имеются), — явление странное. То ли режиссер еще недостаточно погрузился в эту сферу, то ли опытные актеры не вняли его рекомендациям и включили штампы, но факт налицо: обе амурные линии уступают историческим экскурсам, и на первый план победоносно выходит история генерала, где с самого начала взят нужный умеренно патетический тон.

Экран обнаруживает пугающую черноту (бездна познания), и в наступившей темноте звучит заключительная фраза Соловьева: «Чтобы человек ни изучал, он изучает самого себя». Что касается режиссера, то он в этом спектакле изучает собственные возможности. Конкретно — учится работать с непредназначенным для театра текстом. Сегодня, когда хорошей современной прозы намного больше, чем аналогичной драматургии, это умение может очень пригодиться.



Светлана НАБОРЩИКОВА
"ИЗВЕСТИЯ", 13 января 2019 года



НОВОСТНОЙ БЛОК ОФИЦИАЛЬНОГО САЙТА МЭРА МОСКВЫ: