Пресса


Дама.

Надежда гибнет последней, а лучше, чтобы она никогда не погибала…

Накануне премьеры сотрудник литчасти Московского театра «Современник» Елена Алдашева поговорила с режиссёром-постановщиком спектакля "Дама" Анджеем БУБЕНЕМ.

Читайте ниже о Тадеуше Ружевиче, его особом драматургическом методе, смыслах, заложенных в пьесе. А также о том, для чего и почему замечательный режиссер вместе с "Современником" обратился именно к этому тексту.

Знаю, что Вы были знакомы с Тадеушем Ружевичем. Что он был за человек?

Для польского театра и польского искусства Тадеуш Ружевич - личность не просто значимая, а одна из самых важных фигур, характеризующих культуру ХХ века. Художник, предложивший понимание театра не как классического театрального действия, а как некоего театрального зрелища, театрального бытия, способного впитывать в себя разнообразные культурные слои. Набор определённых художественных приемов, считающийся сегодня очень модным в европейском и российском современном театре, то, о чем сейчас принято говорить как о «новом веянии в театральном искусстве», Ружевич уже более пятидесяти лет тому назад вывел в своей драматургии, иногда подобные высказывания о «новаторстве» даже смешат меня. Ружевич в своих произведениях разрушил общепринятую традицию «рассказа сюжета», создав вместо него систему образов. Стиль Тадеуша Ружевича - это своеобразная полифония, сложенная из рекламных лозунгов, отголосков телепередач, газетных зарисовок и словечек, подслушанных на улице, она неразрывно сплетена с репликами персонажей и их частной жизнью внутри пьесы...

Ружевич показал миру, как можно играть с театром, как можно на территории театра «баловаться» в хорошем смысле этого слова, как, используя как бы классические приёмы, можно вывернуть наизнанку традиционный театр и сделать драматургию открытой. Это его понятие – открытая драматургия, открытый театр. Ружевич был абсолютно современным и свежим для своего времени, но и сегодня его пьесы воспринимаются так же, и это - удивительно. Значит, дело не только в приёмах, и сегодня являющихся интересными, но ещё в мыслях и смыслах, заложенных в них. В том, для чего они потребовались художнику.

Ружевич был эрудитом, человеком необыкновенно образованным, очень любящим жизнь и людей. Он обожал театр, хотя относился к нему очень осторожно и с большим недоверием отдавал свои пьесы режиссёрам. В своё время без личного разрешения Ружевича и без встречи с ним ни один режиссёр, по большому счёту, не мог поставить его пьесы. Возможно, благодаря этому было очень много действительно любопытных и интересных постановок его пьес, по крайней мере - в Польше. Но Тадеуш Ружевич прежде всего - поэт, а не только драматург. И поэт - гениальный.

Очень многие рассчитывали в Польше, что он получит Нобелевскую премию в области литературы. К сожалению, этого не случилось, что отнюдь не уменьшает его заслуг для польской и европейской культуры. В своих произведениях Ружевич умел делать то, что, как мне кажется, можно считать редким явлением и в театре, и в поэзии: с одной стороны, он открывал неимоверные горизонты для людей с большими знаниями - для эрудитов. А с другой - знал, как быть понятым теми, чьё восприятие мира не основано на глубоком знании гуманитарных наук. Он мог эмоционально воздействовать на каждого. Это редчайшее явление в культуре, и мне кажется, что за это можно быть ему благодарным. Ну мне как режиссёру, по крайней мере, точно. Потому что есть материал, дающий огромные возможности поиска в области всех возможных знаний. В то же самое время, Ружевич - узнаваемый: он эмоционально знаком, эмоционально задевает. Вот эти два пласта его творчества, мне кажется, в театре самые интересные.

Согласна. Вы говорите про то, что он любил жизнь, любил людей, но пьеса всё равно довольно… печальная, ну, пессимистическая.

А почему вы считаете, что она пессимистическая? Ружевич, как и все великие поэты, смотрел на человека с любовью. Но эта любовь вовсе не означала у него всепрощения. Поэт любил жизнь, свой язык, свою страну, очень любил саму Европу как культурную среду. Но это не значит, что Ружевич не относился критично к событиям, происходящим с миром, в котором он жил. В пьесе, выбранной нами для постановки, содержится весь контекст того времени, когда она была создана Ружевичем. Там есть и холодная война, есть и проблема, я бы сказал, условной «экологии» - мира, который гниёт заживо, - потому что экология здесь не в смысле «Гринпис», а в качестве некоего совмещённого духовного и биологического существования человека. В ней есть страх перед ядерным конфликтом, но в то же время присутствует поиск любви, мечты и какого-то собственного рая. И есть вопрос: как, каким способом и может ли вообще человек обрести этот рай, несмотря на творящийся вокруг ужас?

Прошло пятьдесят с лишним лет, но и сейчас ничего не изменилось. Мы снова начали движение по новому кругу: по второму или по третьему - кто как хочет… Мы вновь живём в контексте холодной – дай Бог, только холодной – войны, в контексте разрушающегося мира, в контексте существования ядерных держав. И он, этот мировой контекст, сегодня стал ещё страшнее. Если написанное Ружевичем казалось некогда фантастичным, то сегодня «Старая женщина высиживает»… кажется почти реалистичной пьесой. Если не знать, когда она написана, можно подумать, что это детище «док-театра»: вербатим - очень модная сегодняшняя форма. Оказывается, что и тут Ружевич многое абсолютно гениально угадал.

Но он в каком-то смысле и буквально же делал… ну, не вербатим, но всё-таки брал материалы газет, которые были буквально цитатами…

Газеты, цитаты, подлинные тексты… Ружевич очень любил заниматься тем, что в его время в театре вообще никто не делал. Никому даже в голову не приходило, что можно выводить на сцену газетные тексты, видеозаписи, куски настоящих интервью, реальные диалоги - всё то, что действительно лежало в основе документального театра и вербатима. Сегодня такой способ построения театрального материла уже привычен современному театра и используется часто, а тогда это было нечто абсолютно новое и очень свежее.

Почему вы выбрали именно эту пьесу из всех пьес Ружевича?

Я не могу сказать, что это единственная пьеса, которая мне нравится, у него ещё есть несколько пьес не менее любопытных… Но для сегодняшнего моего выбора имеются два веских повода. Первый - это диагноз, поставленный Ружевичем миру и окружающей реальности. Этот диагноз сегодня настолько современен, настолько попадает в болевые точки, что я подумал – это обязательно надо сыграть. Тем более, что «Старая женщина…» - пьеса, практически неизвестная на русской сцене, а я очень люблю ставить в России пьесы, которые не знают.

Второй немаловажный повод - эту пьесу можно ставить лишь в том случае, когда в театре есть гениальная актриса, способная сыграть главную роль. Иначе ставить этот материал нет никакого смысла. Пьеса Ружевича написана как концерт для сольного инструмента, звучащего в сопровождении симфонического оркестра. А поскольку «Современник» обладает замечательной труппой и в ней есть актриса, способная справиться с таким невероятно сложным сценическим материалом, - мы эту пьесу взяли.

Тема ядерной войны, холодной войны, угрозы третьей мировой войны, о которой очень много говорили, допустим, в Советском Союзе в шестидесятые, в семидесятые уже не звучала так остро, и как-то решили, что пока всё спокойно. Вам кажется, что на сегодняшний день эта проблема ушла куда-то «в подсознание», но стала ещё острее, хотя не проговаривается вслух так часто?

Как - не проговаривается?! Включите телевизор. Я себе дал гигантский труд – был период: я всё это слушал. Это пытка, страшная, для людей, занимающихся театром. Но это очень важно, для того, чтобы понять - кроме естественного общения и разговоров, вокруг происходит ещё что-то крайне важное. И тема ядерной войны... Она постоянно возникает в последнее время, она существует в каких-то странных контекстах на уровне: «А давайте мы, может, эту кнопочку-то нажмём? Чтобы они там больше не прыгали!». Мы, учитывая советы Ружевича и его понимание драматургии, используем в своём спектакле новейшие тексты, взятые из прессы сегодняшней, заменив ими устаревшие документальные фрагменты пьесы. Скоро, наверное, будем опять их менять, потому что в жизни творится такое…

Например, мы нашли официальное выступление Барака Обамы: в нём он говорит про третью мировую войну. Ядерную войну. И это не придумано нами. Так что шуток в этом мало. Становится страшно. Вы знаете, дураков хватает везде. Чтобы в войну поиграть. В то время, когда Ружевич создавал свою «Старую женщину…», тоже существовало большое количеством проблем - холодная война, железный занавес... но всё равно мы жили достаточно спокойно. А сейчас мы живём в мире, уже не имеющем возможности думать, что «где-то там в далёкой Африке война идёт», а нас это не касается... Война уже тут. За нашей спиной. Она живёт прямо за нашей дверью. Сегодня война перестала быть абстрактной. Она дотронулась уже до наших близких, до наших друзей, до самих нас… Дыхание войны сегодня так страшно и так ощутимо, что театр просто обязан говорить об этом с людьми. И задавать вопрос – куда мы катимся? Ведь сегодня мир в бешеном темпе несётся навстречу своей гибели...

Мы живём в варварском мире, выбравшем для себя популизм основной тенденцией дня сегодняшнего. Линии крайнего национализма жирно подчёркивают абсолютное отсутствие христианских основ. Способны ли мы, среди творящегося безумия, остаться людьми, сберечь в себе любовь, милосердие и Бога? Или мир должен окончательно погибнуть и уже нет надежды на спасение? Все пьесы Ружевича утверждают: поэзия - один из элементов спасения мира. Она даёт человеку уникальную возможность проникнуть в иные измерения - в мир поэтов, где бережно сохранено все человеческое. В нашей пьесе эта прекрасная идея автора звучит в полный голос - прозаический текст пронизан гениальными стихами Ружевича... Те, кто, как и я, имел счастье с ним встречаться, помнят: это был человек, будто бы светящийся изнутри. В нём было такое количество тепла, добра и… понимания человеческого несовершенства... Но в своих пьесах Ружевич утверждает: если в душе человека есть любовь, то тогда у него есть шанс, чтобы меняться, чтобы развиваться. А значит, есть во имя чего сочинять стихи, писать пьесы и ставить спектакли. Есть во имя чего жить.

Понятно, что ни одна хорошая пьеса рецептов - и ответов в принципе - не даёт или, во всяком случае, не даёт ультимативных рецептов. А что, на ваш взгляд, персонажам пьесы, по крайней мере, некоторым из них, помогает не в физическом, а в высоком смысле выжить? Не потеряться, не погибнуть бесследно…

В этой пьесе человек не старается - выжить. Всё гораздо трудней. Человек в условиях непростых, если не сказать - трагических и страшных, старается жить. Не выжить, а - жить. Знаете, я недавно смотрел один репортаж, посвящённый мировым дням католической молодёжи в Польше. Такие мероприятия проводятся раз в несколько лет и каждый раз - в разных странах. В эти дни миллионы людей со всего мира приезжают для того, чтобы встретиться с Папой Римским. В этом году в Польшу приехала девушка из Сирии. Молодая, лет, по-моему, семнадцать-восемнадцать. Красивая, умная, талантливая. Ей предлагали – останься у нас, здесь хорошо и спокойно - а в Сирии уже шла война. Но она отказалась: нет, мне надо вернуться. Там мои близкие, там моя родня, я не могу их бросить… И она уехала обратно в Сирию. Позже репортёры нашли эту девушку, она, слава Богу, пока жива. И чем она занимается? Безумно красивая девушка в городе, находящемся на грани уничтожения, - танцует. Каждый день она ходит на уроки танцев. Вот это такой жизненный пример, отсылающий прямиком к нашей пьесе: как бы ни были страшны обстоятельства, люди всё равно стараются жить… Кто-то занимается поэзией. Кто-то занимается тем, что приходит побриться и рассказать окружающим, что он не самый тупой, потому что изучил Ницше и вообще… Есть врач - ему уже некого оперировать, но он хоть на себе будет тренироваться, лишь бы не потерять профессию. Каждый старается использовать время, отведённое ему на этой земле. Это может быть смешным, трогательным, иногда даже непонятным - почему так? Но люди живут. Люди живут, люди стараются создавать опять какой-то социум, определённый ритуал обыденной жизни. В своей пьесе Ружевич размышляет про ритуал, про миф, про непростое время, дающее надежду на то, что мир может возродиться вновь… Но прежде чем возродиться, мир должен уничтожить сам себя. В этом смысле Ружевич пересекается с Достоевским: необходимо достичь такого последнего дна, чтобы от него можно было оттолкнуться и долететь до звёзд. Надежда гибнет последней, а лучше, чтобы она никогда не погибала… Человек умирает, рождается, умирает и рождается вновь – самое главное, чтобы этот цикл никогда не прервался. Тогда есть надежда на то, что, несмотря на всю трагичность жизни и на судьбы, не всегда весёлые и простые, есть ещё какой-то свет в конце туннеля...

Есть две составляющие, о которых вы говорили: с одной стороны, пьеса сейчас звучит современно, злободневно, и поэтому может быть интересна, с другой стороны, как, наверное, это в любом хорошем, не обязательно великом, произведении, - она вневременная, вечная, в ней много экзистенциального. Для вас, в общих чертах, что в ней такого – христианского, языческого, морального, этического, какого угодно – в экзистенциальном аспекте важного и, может быть, наиболее интересного как раз сейчас? В разное время разные ценности становятся более принципиальными, хотя бы потому, что в разное время разные ценности забываются...

Пьеса действительно очень многослойна, в ней очень много заложено. Мы и в сам спектакль вложили много разных схем, знаков, систем и сюжетов… Кто-то их будет замечать, разгадывать, а кто-то будет просто следить за театральным действием как за некоей эмоциональной фигурой… Основное, что меня в театре волнует, - не внешнее, «театральное поведение», не зрелищность, хотя здесь она как раз присутствует, а отношения между людьми. В пьесе Ружевича есть то, что есть во всех хороших пьесах, тут я ничего нового не скажу: мы живём в таком мире, в котором вектор направлен не на другого человека, а на самого себя. Когда люди встречаются, все разговоры они начинают с того, что всегда говорят: я, мне, меня… Я, я, я. Не «мы», не «они»... И, с экзистенциальной точки зрения, это обидно. Даже простой диалог между людьми сегодня получается всё реже и реже. Раньше, кажется, это считывалось меньше, а сегодня проступает очень ярко. Мы живём в мире очень одиноких людей, не способных преодолеть сложившуюся ситуацию, доводящую иногда даже до трагических состояний. Мы живём в мире, где десять заповедей на кухне на стене уже точно не висят. И в столовой тоже не висят. В лучшем случае, они спрятаны где-то в шкафу, и многие из нас даже и не помнят об их существовании. Мы теряем основные ориентиры, авторитеты. Как говорят умные люди: мы научились жить с полным отсутствием каких-либо авторитетов. Но ещё хуже жить в мире, где любой авторитет рассыпается в прах. А человек старается хотя бы за что-то ухватиться, чтобы, как говорит главная героиня, спасти себя от страха смерти. Причём смерть у Ружевича существует не только на физическом уровне: человек умирает эмоционально, нравственно, этически. Вот это мне кажется очень важным в пьесе и спектакле.

Кому и почему стоит прийти на этот спектакль?

Я вам отвечу так: я не знаю, кому и почему. Я стараюсь, чтобы театр был абсолютно живым и эмоциональным разговором со зрителем. Самое главное - очень эмоциональным! Иногда это получается лучше, иногда хуже, как и в любой творческой деятельности. Это не значит, что такой разговор бывает всегда приятным. Он может быть иногда не очень удобным, даже болезненным, может раздражать, злить, вызывать слёзы – всё, что угодно. Но очень важно, чтобы он вызывал эмоции. А они, в свою очередь, приводили к диалогу, не существующему лишь на уровне «Не понимаю! Не хочу! Ухожу!».

Я думаю, в пьесе Ружевича присутствует множество узнаваемых вещей. Если они становятся таковыми в спектакле - зритель начинает с нами входить в контакт, желает понять: на каком языке и о чём мы с ним разговариваем. Конечно, есть люди, не желающие серьёзно подключаться к тому, что видят в театре. Естественно, такие уходят. Для них театр - исключительно развлечение. Но Ружевич, мне кажется, умеет достаточно неплохо соединить в своих пьесах серьёзный разговор и развлечение благодаря присущему ему юмору. В «Старой женщине…» юмор своеобразный, непростой, но он там безусловно есть. Есть гротеск и множество разных любопытных вещей для тех, кто любит разгадывать некие «кроссворды». Сам сюжет пьесы у Ружевича достаточно простой, и за ним тоже можно следить, но самое главное – вот эти маленькие загадки. Такое удовольствие – расшифровывать эти эмоциональные и интеллектуальные культурные коды: каждый из них мы где-то видели и где-то слышали, откуда-то знаем... Всё вместе даёт невероятный обмен со зрителем энергией, знаниями, а самое главное - эмоциями. Я думаю, зритель ради этого и приходит в театр. Тех, кто входит в зрительный зал для того, чтобы увидеть известных артистов и абсолютно не задумываться о том, что он смотрит, - мы не приглашаем. Мне кажется, они и так не придут, если подумают, куда идут и на что.

Наш спектакль, мне кажется, ещё имеет удивительное качество: его может смотреть и очень молодой человек шестнадцати-семнадцати лет, - там очень много для него интересного, - а может и человек на склоне лет. Для каждого наша постановка будет о чём-то своём, абсолютно личном и так не похожем на то, что увидели другие... Думаю, это тоже интересно...

На сегодняшний день российская публика достаточно неплохо знает спектакли, созданные по пьесам Славомира Мрожека, знакома с драматургией Витольда Гомбровича. Безусловно, пришло время открыть для русской сцены и её зрителей третье имя - имя великого польского поэта и драматурга Тадеуша Ружевича.


Елена АЛДАШЕВА
Накануне премьеры сотрудник литчасти театра Елена Алдашева поговорила с режиссёром-постановщиком спектакля "Дама" Анджеем БУБЕНЕМ.